1707_025.jpg

Приключения канадца в России

Гвейну Гамильтону 36 лет, по профессии он — преподаватель английского языка. 

В Монреале у него маленькая школа, где он учит английскому выходцев из бывшего СССР. Текст мне понравился, правда читал я все это с конца (часть 6 и т.д.).
Гвейн стал учителем, чтобы осуществить мечту — съездить в Россию. Эта его мечта исполнилась — он жил в Москве целых шесть лет: с 2001 по 2007 год. Теперь он мечтает вернуться в Россию снова.

Часть 1. Иностранец в России — мужик или нет?
Каков сам, такими видишь других — это закон такой общеизвестный. Есть и другой взгляд на этот закон, менее известный, но, по-моему, не менее правдивый, а поконкретнее: каков сам — таковы и соседи. С этим как бы трудно смириться, мне особенно, потому что соседи попадались разные. Уж очень тяжело признаться, но закон такой, может быть, есть.
Был один такой хороший сосед — дворник. Из Азербайджана. Плохо говорил по-русски и думал, наверное, что я сам русский. Он мне очень нравился. Всегда здоровался и всегда предупреждал, когда собирались бить лед с крыши. А то, бывало, начинают бить, куски огромные падают, и другие говорят: нет, все хорошо, идите вперед, к чертовой матери, тупой иностранный гарсон.
Вот стук в дверь. Отворяюсь и вижу: бабушка. Говорит:
— Помнишь, как мы тебе помогли ночью, разбили дверь, потому что ты перебрал излишне и потерял свои ключи в пьяном виде? Ну, теперь твоя очередь разбить мне дверь.
Я сразу (хотя и рад был, что со мной разговаривают) возразил, что это был не я. И вспомнил, что, когда я только собирался переехать в эту квартиру, тот англичанин, который раньше здесь жил, то и дело рассказывал мне о том случае.
— Соседи здесь хорошие, — говорил он, — разбили дверь ночью для меня, когда я в пьяном виде потерял ключи. Короче, соседи вери гуд.
Я спустился с бабушкой на этаж ниже и попытался дверь сломать.
— Плечом! — кричит бабушка. — Сильнее! Ломай, давай, курицын сын!
Тем временем подкралась мысль такая коварная: вдруг я сломаю и она станет требовать, чтобы я заплатил за ремонт? Мало ли? И страшно стало от того, что я так начал мыслить коварно. Но все равно — не получилось у меня. Тогда я ей предложил позвонить куда-то с помощью моего домашнего телефона. Она согласилась, и мы поднялись обратно ко мне.
В моей квартире телефон стоял на кухне, и я ей сразу предложил туда идти. Но она (надо полагать, чисто случайно) отклонилась направо в комнату и там начала осматривать, что к чему. После моей повторной просьбы она все-таки нашла кухню, присела в удобное мое кресло и начала рассказывать о том, как она устала, только приехала с дачи, там копалась в земле, забыла ключи и т. д. Поэтому я ей предложил чашку чая, от чего она не стала отказываться, что, по-моему, вполне нормально. Мы немножко поболтали, она глазами гуляла по комнате. Берет в руки книжки, которые читаю, спрашивает: «Ты их читаешь?» Насмехается, и на глаза ей попадаются свежее печенье, которое на днях испекла для меня одна моя студентка. Бабушка попросила мне ей предложить печенье, что опять, по-моему, вполне входит в дело, поскольку русские не любят пить чай без сладостей. Я ей предложил, и она не стала отказываться, а, напротив, съела все. И на здоровье, я очень рад был, что ей у меня понравилось, может, она расскажет остальным, что я не такой уж плохой иностранец.
— Ой, какие вкусные, — говорила она, — ты сам сделал?! Понятно, почему ты не мог сломать дверь... ты не мужик.
С одной стороны, вроде бы так и можно гордиться, а с другой — все-таки обидно. Почему не мужик? Мужик!
Тогда она встала и пошла в ванную комнату, якобы, наверное, мыться, хотя воду не включила и слышно, что роется. Когда она вернулась, я предложил ей совершить то, блин, для чего пришли, и позвонить, обратиться куда-то за помощью.
— Да нет, — говорит, — я как-нибудь сама.
И ушла. Через полчаса слышно, как дворник наш азербайджанский ломает дверь, и она говорит: «Сам печенье печет. Не мужик. Дверь не мог сломать. А ты давай плечом, сильнее, хоть ты будь мужиком!» И слышно, как дворник отвечает: «Что? Что делать? Да, хочу печенье». И не совсем понимает. Я начал еще позитивнее о нем думать, но и надо было мне на работу идти, только не хотелось ее еще раз видеть. Делать нечего, нельзя опаздывать на работу каждый день. Когда проходил мимо, я на нее посмотрел так, чтобы она поняла, как я недоволен. Но она неправильно поняла, наверное, и только улыбалась с усмешкой такой непередаваемой.
Через полгода я ее чисто случайно затопил. Старая стиральная машина дуба дала. Жду неделю, две — никто не приходит выяснить отношения. Размечтался и подумал: может, и не затопил? Через месяц дедушка стучит в дверь. На даче были, мол, и все ли в порядке с сантехникой в квартире? Я признался, и он сказал, сколько стоил ремонт. Очень маленькую сумму назвал. Даже хотелось больше дать, но он отказался брать. Короче, не пытались деньги вымогать.
Шесть месяцев и не видно, и не слышно ничего. На даче, наверно. Потом как-то стук в дверь. Сын. На даче были. Потеряли ключ.
— Можно через ваш балкон спрыгнуть вниз на свой?
— Хорошо, — говорю — почему бы нет? Только вот как это вам не страшно? Пятый же этаж.
— Страшно?! — недоумевает. — Я мужик, мне не страшно.
— Ну ладно, мужик, прыгай на здоровье.
И прыгнул. Только сначала себя обвязал веревкой, привязал другой конец к решетке балконной и попросил меня держать его за руку, пока не упал. «М-да, — думаю, — храбрый. И такой немужик, как я, мог бы спрыгнуть так».
Открыли дверь, и я их больше не видел. Но и вправду хорошие были соседи, самые хорошие из всех, кто у меня был.
Когда я сказал своим родителям, что собираюсь в Россию, они не так сильно удивились — они уже были подготовлены. Заплакала мама, но не сильно и сквозь слезы проговорила: «Может, там ты будешь чувствовать себя более комфортно, чем здесь, у них всех там тоже, наверное, бороды, и они тоже, наверное, никогда не улыбаются». Папа выругался: «Коммуняки!» — но скорее из чувства долга, а не от настоящего ужаса. И пожелали удачи.
Я должен сказать, что мне понравилось сразу в России. Понравилось все. Понравились люди, улыбающиеся и не улыбающиеся. Понравилась жара лета, понравились таксисты, понравилось метро. Понравились квартиры, хотя с ними было тяжело. И даже хозяйки понравились, хотя с ними было невозможно.
Жил в квартире на… рядом с метро. Если бежать быстро от дверей, можно было успеть до того, как бездомные собаки почуют и бросятся вдогонку. Рядом рынок и гипермаркет. Рядом и хозяйка — она жила в соседнем подъезде у сына. Приятная женщина, любила болтать. Любила часто приходить с невыполнимыми просьбами.
Открывается дверь.
— Добрый день, товарищ! Я, знаете, только на секунду, я буквально только быстро. Мне надо найти четырехлитровые банки, они мне очень нужны, они здесь, и мне очень надо их найти, помогите, пожалуйста.
И мы искали часа полтора и не могли эти козлиные бороды найти. Она ушла очень расстроенная и недовольная мной. Подозревала, что я их продал и пропил. Я тоже очень расстроился — не хотел ее волновать. И решил пойти купить новые, небось у нее с деньгами туговато, а мне что, жалко, что ли?
На работе я спросил у русских, где мне их лучше купить, а они мне говорили:
— Какие там четырехлитровые банки?! Таких нету, че ты несешь? Двух- есть, и трех-, даже пяти-... А четырех-? Бред какой!
Вот и не купил.
Другой раз открывается дверь.
Заходит, просит о помощи:
— Товарищ, помогите, пожалуйста, я не успеваю, я готовлю ужин, и не хватает колбаски. Выручите, пожалуйста, сбегайте в лавку мясную, купите мне твердокопченую и мягкокопченую, будьте добры, а?
Я сбегал, но надо мной издевались людишки в лавке.
— Твердокопче-че? Мягко? Кто тебя послал сюда, кто тебя так научил говорить, мальчик?
Не хотел ее выставлять на высмеивание.
— Свои, — говорю.
Смеялись, издевались. Обидно стало. Убежал в другую лавку и купил сырокопченую и вареную. Отнес ей.
Другой раз прихожу домой и сам открываю дверь — она сидит на диване и телик смотрит.
— Я была в районе и решила заглянуть, узнать, как дела.
Хотелось возразить, что она всегда в районе, потому что живет в соседнем подъезде, но сдержался.
— Шла домой и устала, надо было присесть. А вот, оказывается, идет такая прикольная передача, вы не смотрите?
Может быть, выражение на моем лице что-то ей говорило, потому что привстала и приготовилась уйти, но вдруг, похоже, вспомнила какой-то повод остаться и спросила:
— Знаете, товарищ, я вообще-то по делу, мне очень нужно найти книгу, классику русской литературы, может, слыхали о писателе мировой известности, Ф.М. Достоевском?
Я готов был простить все ее грехи. Но когда я начал говорить о Достоевском, она скрючила личико в выражении недовольства.
— Знаете, товарищ, это, впрочем, слишком типично — все иностранцы о нем знают, знали бы чего-то еще. Приезжают сюда и любят Достоевского, какая скука. Все вы одинаковы, знаете? А он, между прочим, слишком циничный и тяжелый. Хотите книгу читать, лучше читайте Швейка, вот веселенькие приключения, не то что Достоевский.
И мы наконец поссорились. Лопнуло терпение, когда она начала поносить Достоевского.
— Вы должны радоваться, — говорю, — а не поноситься, — говорю. — Радоваться надобно, что именно такие к вам и приезжают иностранцы. А то могли бы и приехать другие, менее такие интеллигентные.
— Да, только этого не хватало! — кричит она, — будто и не хватает своих нытиков-интеллигентов! Еще и надо импортировать из-за рубежа! Скажу тебе вот что, мальчик, в России нет места для интеллигентов.
На этом ссора и кончилась — сама угасла так же быстро, как и вспыхнула. Не знаю, какие там были истинные причины криков, может, устали, бывает же — ссоришься и понимаешь, что глупость.
Уехал я в конце концов из этой квартиры. Переселился туда один мой друг, американец. Не говорил по-русски совсем, и все было нормально. Говорил, что она первое время приходила часто, а потом перестала.

Часть 2. Аллюзии — это гуд, но ай-яй-яй!
Самое сложное в изучении другого языка, такого как русский, например, — аллюзии. Не скажу, что нравятся падежи, и окончания, и уменьшительно-ласкательные, и невозможное произношение, — нет, это тоже тяжелые случаи. Но труднее все-таки именно с аллюзиями. Потому что получается, ты не только сухое книжное знание хлебаешь, а динамичное, живое явление жизни.
Конечно, изучающим русский предстоит испытать немало трудностей. С первого дня ударяют по кумполу падежи. Получается, не только одно слово надо выучить, а одно слово со всеми его возможностями. Приведу примерчик.
Ну, скажем, слово «хорошо». «Хорошо» — это «гуд». То есть «хорошо». Но «хороший» есть опять-таки «гуд», или «хорошая» — «гуд», или «хорошее» — «гуд». Сразу же в первый день университета четыре слова и одно значение. И это не говоря еще о «хороших», или там «хорошим», или еще, небось, «хорошими»! Унывает дух в первый же день, и не понимается сразу, как быть, и думается, что была совершена ошибка и что надо было все-таки на арабский язык записаться. Это мне в голову и пришло. Одному моему товарищу пришло в голову, что легче будет с китайцами, и он перешел на факультет азиатских языков. Потом он мне сказал что не было легче, но было уже поздно. Он доучился до конца, и теперь работает в Пекине на правительство. А вот я с русским остался, но на правительство не довелось пока. Но это все как бы между прочим, а что касается вариантов слов, то, как говорится, ай-яй-яй.
Помню, еще на первой неделе принялись сразу же здороваться и в капиталистическом духе определять, что принадлежит кому (родительный падеж). Меня зовут так-то, его зовут Иван и т. д. Потом: у меня есть папа, мама, мало денег, долги студенческие, а у Ивана есть дом, машина, красивейшая жена и т. п. И это было откровенный стук по голове. В один момент Иван, а в другой — Ивана. Пояснили еще, что русский язык очень простой в смысле полов: мужики заканчиваются согласными звуками, девушки — в основном буквой «а», а все остальное пока не важно. Дотянули до конца недели и начали понемногу понимать, что Иван и Ивана — это одно лицо, и это лицо не поменяло пол.
Ну, короче, как я уже сказал, это не самое сложное. Самое сложное, по-моему, — это аллюзии. Потому что, если скажешь, что Иван хорошая, над тобой посмеются, хотя вроде и поймут. А если скажут тебе, что Иван — нордический тип, то все хорошо, конечно, но навряд ли во всей полноте будешь знать про Штирлица, его интеллигентное лицо и крестьянские руки. Вот это, мне кажется, более существенно. То есть не руки и лицо, а общая масса знания и понимания. Потому что когда понимаешь друг друга, что-то происходит внутри. Глаза сверкают, чувствуешь, будто вы сообщники, и сознаешь, что тот, хоть и вправду иностранец и не наш, но все-таки причастен к бытию и на что-то, может, пригоден. И это, мне кажется, очень важно.
Но есть и другой важный момент.
Разразился у меня такой случай. Шел поздно вечером домой после работы через парк. Не нравилось мне это дело, поскольку один раз ограбили там. Сказали: «Дай покурить». Я ответил: «Не курю». Сказали еще раз. Я готовился ответить еще раз, и — смазали. Смазали еще, забавы ради, забрали мобильник и удрали. Но что поделаешь — путь один. Можно было, конечно, обойти парк, но это путь долгий, 25 минут. Лучше уж рискну. Рискнул в очередной вечер и слышу голос: «Дай покурить». Не стесняюсь, братцы, признаться: я не остался, чтобы узнать, действительно ли он нуждался в табаке, — сразу унес ноги.
Вот это понимание в целях безопасности тоже важно, даже очень.
Но есть как бы и третий момент.
Выучил, значит, язык в какой-то мере, и радостно стало на душе. Книги покупаешь пачками и с людьми иногда разговариваешь, если не хамят. Даже там «Спорт-экспресс» покупаешь. И в один день нечаянно наталкиваешься на фактик, очень страшный, а именно: в русском языке столько английских слов... И очень обидно становится, прямо не передать. Я не знаю, кому еще обидно, похоже, людям весело все эти новые слова перебирать, но мне-то обидно. И самое интересное в этом неприятном мне явлении то, что и здесь есть свои оттенки, все равно надо тебе их выучить, если ты не намерен бросить язык. И делается мне тесно. Не нравится. Вот есть «киллер»! Ничего себе словечко старинное. Но не просто убийца, а с оттенком — «наемный». А не знай этого, не сможешь новости смотреть с полным пониманием. Вот чем «наемный убийца» не нравится, не знаю, честно говоря. Оттенок, наверное. Еще и начнут говорить «наемный киллер».
Или же слышал я на днях, как говорит одна интеллигентная особа, что мужик ее интенционно продинамил. Я чуть со стула не упал. То есть упал. И еле сдержал слезы. Больно было. И не в связи с падением, ну, не с падением со стула по крайней мере. Но не буду об этом. Скажу только, что изучение языка — крутая штука. Всем рекомендую, только осторожно с аллюзиями — по-моему, они являются ключом к пониманию.

Жаворонки
Вчера я ночевал в гостинице. Потому что уже неделю не высыпаюсь. Из-за сантехников. Главная проблема в том, что эти сантехники, кажется, жаворонки. То есть приходят ко мне рано утром, несмотря ни на что — ни на погоду, ни на похмелье.
Вот в понедельник пришли, гады, в восемь утра. И так звонили в дверь, грубо и без передышки, что я подумал: «Придется, черт побери, открывать, поскольку это либо бабушка, либо сантехник, только они так звонят». И не ошибся. Их было двое. Один большой и один маленький. Маленький приветливо что-то пробормотал себе под нос, а большой на кухню прет. И вслед за ним маленький приветливо прет.
На кухне все мигом обернулось несчастьем. За холодильник взялись, перевернули цветочек, который на нем стоял, разбрасывая на пол грязь сверх той грязи, которую принесли с улицы на своих сапогах. Потом они как-то умудрились разбить два стеклянных бокала, которые стояли в шкафу над раковиной далеко-далеко от холодильника, и, наконец, решительно сломали кран на трубе, что, кажется, и являлось главной целью их визита. Тогда они так же решительно посмотрели на меня, стоявшего в одних трусах и в недоумении.
— Мы, — говорит маленький, — придем. Все исправим.
— Когда, — говорю, — это будет?
— Да будет, — заговорил большой, выругавшись.
— Да будет, — согласился я. И они ушли без церемоний и за собой дверь не закрыли.
Позже в тот день мне все стало казаться странным, и я позвонил хозяину. Он толковый, бывший военный. Он скажет, как быть. А когда я ему все рассказал, он взорвался.
— Ну что вы, — говорит. — Зачем вы их впустили в квартиру? Больше не пускайте, а то они все сломают и ничего в жизни не останется.
— Да, — говорю, — я и не знал, что имею право им отказать, они же все-таки профессионалы, не так ли, и знают свое дело? Да и, в конце концов, когда я их увидел в тельняшечках и синих рабочих костюмах, мне их стало жалко и я впустил.
— Больше — говорит, — не пускайте. Или позвоните мне, я умею с такими типами разговаривать. На ихнем языке.
Что же, я ему верил. Внушительный он такой. Ростом два с половинкой метра. Не то что я со своими «полуторами».
— Да, не пускайте, о’кей?
— О’кей, — говорю.
На следующий день я их не пустил. Но и не спал. 12 минут они звонили. Я лежал в постели и слушал, и мне снова стало жалко, ведь они всего лишь хотят делать свою работу и зарабатывать на хлебушек. Куда же им без хлебушка? Вот я чуть не вскочил и не побежал им открывать. Но сдержался.
Днем мне хозяин позвонил и сказал, что побеседовал с управдомом и тот ему сообщил, что никто в подъезде их не вызывал. Управдом тоже передал мне сообщение: не пускать. Хорошо, не пущу. Но любопытно: кто они такие?
В ту ночь из-за ожидания я нервничал и плохо спал, просыпаясь каждые полчаса. Под утро я встал, принял душ и ушел. Как раз вовремя. Потому что, как только я вышел во двор с башкой опушенной, налетел прямо на большого. Сердечко мое чуть не скончалось. Но зря я переживал. Они меня не узнали, наверное, потому, что никогда не видели меня одетым. Большой матерился: мол, «я потомственный сапожник» — и они пошли. К моей квартире. Жалко их. Как же насчет хлебушка?
Ну, я ушел.
До начала рабочего дня еще долго, так что я катался несколько часов на метро. Думал о жизни и о сантехниках. Я вспоминал сантехников в Волгограде. В основном они были такие же непредсказуемые. Но один раз попался хороший. Очень культурный. Снял свои сапоги и хорошо пахнул. Свежо. И говорил очень вежливо.
— Позвольте, — говорил, — осмотреть вашу сантехнику. И все починил. Даже телевизор.
Вот вечером я пришел домой и на лестнице столкнулся с управдомом.
— Знаете, — говорит, — насчет этих сантехников, ну, это самое — они просто перепутали здания. Можете про них забыть. Они уже, наверное, больше не придут.
— Хорошо, — говорю.
Пусть и «наверное» — это все равно хорошо.

Топорная работа
Мне не нравится та сеть супермаркетов, которая контролирует распространение пищевых продуктов в моем районе. И причин тому несколько: особы, сидящие за кассами, не отзывчивые, охранники, охраняющие двери, тоже. И покупатели чувствуют это и ведут себя соответствующим образом: толкаются, почти как в метро — плюс к этому корзинок никогда нет, да и будто этого мало, капуста там всегда гнилая. Вот поэтому я предпочитаю ходить на рынок. Поэтому и еще из-за мяса, или точнее — из-за мясника. То есть мясницы. Я ее люблю. Первый раз я боялся. Потому что все мне говорили: «Лучше ходи в супермаркет, на рынке небезопасно. Да и обманывают, — говорили, — ой как». Так что боялся. Но как зашел, вижу — все очень весело. Все стоят, и вместо того, чтобы избегать встречи с клиентами, напротив, похоже, жаждут ее. И когда идешь мимо какой-нибудь лавки, хозяин то и дело говорит: «Не проходите мимо!» Или: «Таких помидорчиков больше нигде не повстречаете». Или: «Лучшая капуста, сочная, только для вас!»
Короче, мне понравилось. Понравилось так, что я начал ходить туда каждый день. Иногда даже по два раза в день ‑ все товары испробовать. И вот таким образом я натолкнулся на мясницу. Бродил я по рынку и вдруг увидел ее. Она крошила ребрышки. Большим топором. Я не мог глаза отвести. Все стоял и смотрел, как будто впервые понимал суть жизни. И эта суть — в ребрышках. Сначала я стеснялся к ней подойти. Очень у нее большой топор. Да и очень она такая красивая. С длинными темненькими ресницами. Настоящая восточная красавица. Я никак не мог понять, как такая девушка попала на такую работу. Но все-таки решил узнать, и подошел к ней. Она на меня смотрела, улыбалась и хлопала ресницами:
— Что вам?
— Да мало ли чего? — сказал я и подумал: «Сразу спросить, как она сюда попала, или лучше сначала познакомиться?»
— Ну, — говорю, — ребрышки, пожалуйста.
Она отвернулась, и я думал: «Нет, пожалуйста, не уходите». Но она всего лишь открыла дверь морозильника и достала оттуда огромный кусок мяса, а потом повернулась ко мне:
— Пойдет?
И ее глаза блестели, как острые топоры. Очень она такая красивая.
— Да что вы, — говорю, — я такой маленький. Как я его донесу домой?
Она улыбнулась и со смаком ответила:
— Я могу его порубить.
— Да, — говорю, — я видел. Это у вас очень красиво получается.
— Ох, ну вы, — смущалась она. — Так рубить?
— Да, — говорю, — да.
Язык у меня сломался. Из-за любви. Вот кидает она кусок на чурбан и левой рукой тянется за топором. Тянется за топором, и в то же время подходит какой-то тип и просит ее разменять деньги. Смотрю, а она правой рукой тянется за деньгами. И начинает считать, одновременно рубя мясо огромным топором. Я, понятное дело, начал сильно переживать за свою любовь. Она на мясо даже не взглядывает, но продолжает рубить. Не мог я смотреть и от ужаса закрыл глаза. Мы только что встретились, и все уже кончено. Всего пять секунд, и я слышу ее голос: «Сто ровно». Открываю глаза — она цела, того типа больше нет, и она протягивает мне пакет с нарубленными ребрышками. Вот талант! Одновременно рубит и считает.
— Спасибо, — говорю. — Я вас люблю.
Уходил я тогда, так и не спросив о том, как она решила пойти именно в мясники. «Но ничего, — думал, — завтра спрошу».
На следующий день зашел на рынок и устремился к мясной лавке. Как подошел, вижу: ее нет. Вместо нее работает какая-то более ожидаемая физиономия. Тогда сердце у меня начало переживать. Спрашиваю у нового мясника, мол, где моя любовь? А он в ответ:
— Тебе это зачем?
Разволновался я, но пытался говорить как можно спокойнее:
— Да так, поблагодарить за вкусные ребрышки.
Его это объяснение устраивало, и он кивает головой, улыбается и говорит:
— Еще хотите?
— Не-а, — говорю, — спасибо. У меня еще осталось, — и сматываюсь.
На следующий день ее тоже нет. Короче, простыл и след. Я ее больше не видел. Не знаю, может, она получила новую работу в каком-то модельном агентстве. Или переехала на другой рынок, где платят побольше. В любом случае хожу на рынок. И покупаю там ребрышки. Новый мясник тоже неплохо умеет их рубить.

Вагон и маленькая тележка
Людей в метро всегда как бы не мало, и это не новость. Но на этот раз, когда я вошел на станцию метро, почувствовал: все-таки что-то не так. Очень много народу. И все такие, знаете, оживленные. И спуститься на платформу нереально. То есть спуститься можно, но смысла-то нет. Все равно в вагон не попадешь. Я заколебался, только на секунду, но этого хватило, чтобы какая-то дама с тележкой проехала по мне — ведь нельзя колебаться в метро, если хочешь куда-нибудь в жизни попасть.
Оказавшись в толпе, я подумал: раз я здесь… И начал по платформе прогуливаться: типа, как тут людям живется, чем занимаются и все такое. Не прошло и десяти минут (что на самом деле целая вечность в мире метро), как послышался шум состава в туннеле и люди начали ликовать.
Я как-то умудрился найти местечко очень близко к краю, и у меня были все шансы все-таки попасть в вагон. Вот только, увы, по мере приближения поезда становилось ясно, что он был битком набит. И тогда мне начало казаться, что все это дело с хорошим настроением — только пустая ложь. Но зря. Не прошло и 30 секунд, как мое настроение взлетело, словно ракета: я первый раз услышал любимое свое выражение в настоящем разговоре. Дело в том, что один мужик не падал духом.
Когда двери открылись и некоторые люди, так сказать, не чувствовавшие твердую почву под своими ногами, выпали из вагона на платформу, этот мужик решил занять их место в строю. И другой мужик, стоявший в вагоне, понял это. Он понял, что сейчас мужик, стоящий на платформе, запихнется в переполненный вагон, и ему это как идея не понравилось. И он говорит мужику: «Рискни!»
И мужик, стоявший на платформе, рискнул.
И тот, стоявший в вагоне, ему по морде смазал. Тогда он обратно выпал к нам. Двери закрылись, и поезд давай дальше. Мужик лежал скучный и смотрел вслед поезду с такой грустью в глазах, что мне стало его жалко. И я хотел подойти к нему, чтобы сказать, что это было достаточно круто, но в тот же момент какая-то бабушка проехала по нему тележкой.
Вскоре еще один поезд к нам приехал, и в нем я нашел, куда поставить одну ногу. Другую я держал так, в запасе, и даже (мне чертовски повезло) мог зацепиться за поручень парой пальцев, чтобы не упасть. Не скажу, что это была самая удобная езда в моей жизни, и какая-то дама поставила свою тележку на мою одинокую ногу, но все же доехали. Настроение осталось на весь день. До следующего утра.

Часть 3 История болезни
К врачу сходить — не поле перейти. Это точно. Сначала задают много вопросов, но не врачи, а бабушки, которые там собираются и недовольны, если не получат ответы. Для невладеющего русским языком это сложное испытание, хотя в то же время хорошая практика.
Есть еще такие товарищи, которые считают, что идти к врачу не интересно, если надо ждать в очереди. Так что пригодятся слова Козьмы Пруткова: «Бди!»
А то к врачу не попадешь.
А потом есть тот простой факт, что народу там уж до фига. Пошло какое-то хилое поколение у нас, болящее. Прямо беда какая, все болеют теперича, никто не хочет быть здоровым — уж очень много людей в поликлинике, прямо как в трамвае. И все работают локтями. И не церемонятся.
А знаете, еще есть как бы один фактор — просят всегда раздеться. И врачи очень даже часто почти всегда женщины. И мы, англосаксоны, стесняемся. В баню не ходим. И не любим раздеваться, пока не выключили свет.
Вот и я попал в такую среду из-за общего нездоровья масс — гриппом заболел. Месяца два болел, и не было знаков, будто болезнь пройдет и оставит меня. Все достаточно серьезно стало, а не то я бы не стал к врачу ходить. А так — приходится иногда.
Вот стою, бдительный: «тут очередь, товарищ!» и все такое. Пытаюсь отвечать на вопросы и не пропустить чужих, и вот вызывают следующего, и это я. Вот как быстро время пролетело в беседе. Вошел в кабинет и вижу там два стула, двух врачей, одну полуголую пациентку и человека, сидящего на полу в углу.
«Ничего себе, — думаю, — компашка».
Слышу голос:
— Ну!?
Смотрю — врач, женщина, достаточно красивая, обращается ко мне.
— Ну что? — спрашивает еще раз.
— То есть как что? — спрашиваю.
Смотрит на меня как на ребенка. И я начал заикаться. Красивая такая.
— Г-г-горло, — говорю, — б-болит.
И чтоб не было никаких сомнений в моей искренности, я показывал пальцем на горло.
— Раздевайся, — говорит.
— А может, нет необходимости? Горло же здесь, — и я еще раз показал пальцем. Я не понял, что она ответила, но мои щеки покраснели от ее ответа (видимо, щеки поняли).
А тем временем народ не спит, дверь открывает, заглядывает, спрашивает, а из коридора слышно: «Тут очередь есть, товарищ!» И ответ: «Тамбовский волк тебе товарищ!» Действительно, так сказали. Девушка пациентка вроде не слишком стесняется, а мне хочется плакать, до того я иностранец чувствительный.
Вот начала врачиха слушать, как я дышу и все такое, и входит какая-то другая женщина, еще посимпатичнее. Зашла, кажется, чайку попить. И она там стоит и осматривает меня, благодарю, и болтает о каком-то там своем деле. И врачиха, которая мной как бы занимается, тут же забывает про меня и присоединяется к болтовне. Так они несколько минут разговаривают, и я стою, голый практически, как в день своего рождения, и чувствую себя, так сказать, униженным.
Вскоре эта симпатичная дама уходит (наверное, после того как они договорились продолжить разговор при следующем голом пациенте), и мой врач вспоминает про меня. Смотрит на меня с ног до башки, а потом обратно и думает, наверное: «Что это он голый?» — но ничего не говорит и снова принимается оценивать работу моих легких и спрашивает, дескать, какие симптомы? Кажется, все эти гости сбили ее с панталыку.
Я открыл было свою пасть, чтоб дело пояснить, но дверь опять распахивают — какая-то медсестра входит с анализами. И дверь за собой не захлопывает. Ну и не надо. Людишки, сидевшие в коридоре, наклоняются, чтоб виднее было то, что происходит с голым пациентом. В коридоре начинают хихикать девушки, и я чувствую, что в моих конечностях не осталось крови, поскольку вся кровь прибежала к морде.
Вспоминает опять про меня врачиха и двигает к окну. Повелевает открыть ротик. Заглядывает в ротик, двигает голову, чтоб свет с улицы лучше осветил мои внутренности (поскольку свет в кабинете, похоже, не работал).
— Ничего, — говорит, — все нормально. Ангина. Пей лекарство. Свободен.
Но все равно несколько дней спустя я простудился и решил снова идти к врачу. Только на этот раз я решил заплатить, чтобы не идти в обычную поликлинику, народную, а попасть в более крутую, частную.
Сидел в очереди и ждал своего момента. Немножко спокойнее было. Не так страстно толкались, скорее по привычке. Потом вызвали и меня. И когда увидел я врача, улыбнулся. И он улыбнулся мне. Я ему еще раз улыбнулся, просто так и потому, что он был не женщиной. И мне не придется, наверное, раздеваться.
— Рассказывай, — говорит, — про симптомы.
— С удовольствием.
Долго после того, как я закончил, он сидел и ничего не говорил. Взял книжку с полки и долго перелистывал. Потом поставил обратно.
— Гм, — говорит, — не знаю.
Мы сидели молча.
— Может, это просто ангина? – говорю.
— М-да, — говорит.
И выписал мне рецепт. Тогда я встал и подал ему руку.
— Спасибо, — говорю. И убежал. Вдруг он передумает и попросит меня раздеться?
Я шел по улицам и чувствовал себя просто великолепно, несмотря на простуду. Теперь, когда болею, только к нему хожу.

Нервные люди
Где только не жил я в столице. Везде, кажется. Так и заразился этой болезненной любовью к Москве.
На «Южной» были страшные, отчаянные тараканы, готовые на очень храбрые поступки. Я их встречал по всей квартире и не только на кухне, где вроде и должны быть, а они меня как бы дразнили. Когда я на них набрасывался, им как будто по фигу было, они не пытались даже спастись. Странные были и немного страшные. Еще были там собаки бездомные, но они более или менее нормально себя вели, лаяли будь здоров и на меня нападали.
На «Петровско-Разумовской» тараканов было множество, но менее смелые. Там главная проблема была соседка сверху. Поздно ночью включала музыку и начинала прыгать верх и вниз. Один раз я не выдержал, поднялся и позвонил в дверь. Открыла дверь старая бабушка, вся вспотевшая. Я сконфузился, извинился и ушел, не жалуясь.
На «Преображенской площади» было очень вкусно из-за близости рынка, но и смертельно страшно из-за того, что не было фонарей и соседи ненавидели иностранцев. Каждую ночь чья-то сигнализация во дворе срабатывала, и, когда я видел одну из соседок утром (там были одни дамы средних лет), то и дело непременно мне говорили: «Ну, гад, опять твоя американская сигнализация». Я пытался объяснить, что у меня нет машины, но они не хотели слушать. Вообще-то очень сложные там были отношения — фиг поймешь.
В то время я работал в Химках и приходил поздно. Нужно было пройти по темной аллее, и в подъезде свет тоже никогда не работал. А дом был большой, всегда с кем-то столкнешься в темноте. В нашем коридоре четыре квартиры заселены дамами. Одна общая дверь в наш коридор была на замке. Замок плохо работал, надо было поменять. Я всем говорил, но никто не хотел платить.
— Ты, — говорят, — плати. Это для тебя баксы — родная валюта.
Наконец надоело их слушать:
— Я заплачу, только вы не путайте меня с богачом, а то я сам размечтаюсь и забуду, что из простого трудового народа.
Я купил замок и оставил у управдома.
— Меняйте, — говорю, — на здоровье.
Когда я пришел вечером, замок уже поменяли, но ключа мне не оставили и меня не хотели пускать.
— Не знаем, говорят, кто ты таков и какие дела делают у вас там, на чужбине, но здесь халявщиков не любят. Ты иди, купи себе ключ и себя пусти.
Честно говоря, мне это показалось немножко неадекватным. Но говорили же мне не раз: «Ты — истерик и шпион». Так что, может, я не прав был, не нужно расстраиваться. Я сделал себе ключ. На следующий день услышал, как соседки разговаривают между собой, дескать, замок классный, пойдет, молоток.
Потом какое-то время все шло нормально, американская сигнализация вроде затихла, девки как будто забыли, что не любят меня. Со мною начали даже здороваться в коридоре, типа «здравствуй, шпиончик». То есть все было на мази, и я немного начал расслабляться. Но, увы, расслабляться в жизни нельзя, я бы сказал даже, что это всегда роковая ошибка. Когда что-то происходит, то это «что-то» всегда кажется более обидным.
Вот, значится, так, просыпаюсь утром после крепкого, долгого сна и думаю: «Как хорошо теперь стало здесь — сигнализация меня разбудила всего два раза ночью и соседки ко мне нормально относятся и называют своим "шпиончиком". Кров есть и еда, и в кармане пачка сигарет. Все не так уж плохо». И встал я с постели, оделся — и на работу. Только вот на работу не попал. Да и вообще из квартиры не мог выйти, потому что дверь не мог открыть — кто-то поставил свою мебель перед моей дверью. Приходили и уходили, и я не знал, что делать, ведь стеснялся, да просто-напросто кричать — невежливо.
Извините, говорю, пожалуйста, помогите, и все такое. Но никто не обращал на меня внимания. Наконец почувствовал, что так дальше не может продолжаться и, когда соседка, которая напротив живет (у нее же и была привычка оставлять свои вещи в коридоре и сильно возмущаться, когда делали замечания по этому поводу), пришла, я ее остановил своим неловким голосом: «Стоять, гражданка! То есть почему это я оказался узником?!»
Она же сразу поняла, к чему идет (то есть к драке), и взорвалась будь здоров, блин:
— Ты, агент иностранных, не наших государств! Козел ты и все такое, и наглый! Как ты смеешь! Приперся сюда и командуешь! Я ставлю свои — не твои — вещи, куда мне захочется, и ты не имеешь права что-либо говорить вообще в жизни! Это же общий наш коридор! Ты по нему ходишь и мне запрещаешь ставить свои русские вещи в нем! Лицемер!
Потом она до того разозлилась, что начала кричать во весь голос: «Убивают! Помогите!» Прибежал народ. Милицию даже вызвали. Я в ужасе был, конечно. Никого я не убиваю. Я пытался объяснить. Но все заикался и чувствовал, что на месте помру со стыда. Некоторые из жильцов стояли и снимали все на свои мобильные, типа развлечение по-американски.
Выяснилось, что никого не убивают и что у женщины нервы немножко распущены из-за жизни вообще. Разошлись. Осталось только переехать, что я и сделал. Очень вкусный район, но это не всегда главное.

Собачья жизнь
С собачками бездомными тяжело, конечно. Особенно зимой. Зимой-то обычно и нападали на меня, бедненькие. Не со злости, конечно, наверное. А просто с голода. И мне, конечно, не то что жалко их не было, а просто как бы безумно страшно.
Но что же поделаешь — домой идти надо после работы, и путь один. И собираются эти бедненькие на одном месте, кто-то их подкармливает, бабушка какая, скорее всего, и они там и собираются. И путь к дому лежит через это место, и дом у меня как бы один (не то что где захотелось — там могу и остаться, не богач же). Надо пройти этот как бы жизненный путь, никуда не денешься.
Вот, значится, зима. В этом году она особенно холодная выдалась, и собаки гуляли в силе, в стаях и иногда показывали, так сказать, свои зубки. Бывало, тявкали. И если одна затявкала, то все будут тявкать — таков закон. И если одна укусила, очень даже может означать, что все будут кусать. Было у меня случаев множество. Руку укусили, ножку, попу. На «Южной» особенно, да не только.
Вот так иду домой, десять часов вечера. Снег падает. До того красиво, что глазки у меня начали слезиться от красоты и холода и я чуть не забыл про опасность жизни. Любовался снежным пейзажем, когда вдруг услышал то, чего боялся больше всего (больше даже, чем хулиганов или ментов) — встретить вечером на улице то страшное тявканье. И не то что тявканье, а дикую болтовню, мол, где наша следующая жертва? Услышал это — и кровь моя стала ледяной, сердце начало выскакивать из груди. Я искал, куда убежать, чтобы спасти здоровье, но было поздно — прямо передо мною они вышли из подворотни: маленькие, лохматые, голодные. Во главе у них самый маленький. Между нами — метров десять.
Последний метр передо мной — тротуар, весь во льду. Маленький увидел меня и сразу кинулся нападать, лаял как безбашенный. Все остальные следили за примером вождя. Я на месте замер. Похоже, вся моя жизнь сводилась к тому, чтоб какой-то маленький песик меня сожрал на улицах зимней Москвы. Нормально. И вот в эту секунду, когда я со всеми мысленно прощался, маленький достиг льда, и так скользко было, что не мог остановиться. Высунул свою собачью пасть, чтоб укусить меня, и до свидания, пролетел мимо. Стало немножко смешно, подумал: «Так вообще-то бывает в жизни, хочешь чего-то укусить, так сказать, образно, но не достал, поскользнулся. М-да, все мы немножко собаки, конечно, каждый из нас по-своему собачка».
Продолжали нападать и не доставали желаемого, но я знал, что это только временное спасение, сейчас меня за задницу укусят. И тут внезапно крик: «Кудах-тах-тах!!!» Все собачки обезумели от ужаса, разбежавшись во все стороны, лишь бы спастись. Я смотрел как во сне: какая-то очень старая бабушка, горбатая, с палкой и собакой на поводке выходит из подворотни. У собаки только три ножки. Снег падает. На улице глухо как в танке… И потом сон кончился. Трехногая собачка тоже на меня кинулась, но не достала, поскольку была на поводке. Теперь, как смертельная опасность миновала, я стал возмущаться: трехногая собака на меня кидается! Нормально. Вот какие мы люди сложные. Бабушка-яга смотрела на меня пристально, но как будто не видела. Прошла мимо. Я стоял как придурок и смотрел ей вслед, с открытым ртом. Но только секунду. Потом я опомнился и побежал домой.
На следующий день я рассказал своим студентам о приключении, и они мне сообщили о том, что слышали вчера в новостях. Бездомные собаки возле «Отрадного» (я жил тогда на «Соколе») напали на бабушку и убили ее. Еще они напали на 40-летнего мужчину, но он сумел их отбить и был госпитализирован. Вот как, оказывается, это было на самом деле серьезно.
Я хранил это чувство благодарности в груди и на следующий день, когда увидел эту бабушку, гуляющую с трехногой собачкой, подошел и начал было благодарить. Но она подняла палку и так закричала, что я не стал приглашать ее на чай. Ну и ладно. Как говорится, спасибо ей и за это.

Часть 4. Биг Бен
Если надо почему-то с людьми знакомиться, я советую это делать с британцами. Такие в основном правильные, легкие в общении, приятные наедине и в больших группах. И Бен был таким. Высокий, улыбчивый, в очках, с британским чувством вины перед всеми. На грани нервного срыва любил русскую культуру — как идею.
Я обрадовался, встретив его. Говорили мы практически на одном языке. Слушали практически одинаковую музыку. И так далее. Стало немножко легче в чужой среде.
Профессор русского языка, который обучал Бена, увидев у него экстремальное возбуждение по поводу культуры, считал важным предупредить его перед отъездом: не ожидай многого от России — и ты не разочаруешься сразу. Кроме этой фразы, больше из своих курсов Бен ничего не помнил. Не знаю, что видели на курсах во мне, но считали важным обучить выражению, единственному, которое я поначалу запомнил и которое впоследствии очень пригодилось: «Вы не выходите на следующей?»
Вот с этими двумя предложениями мы вступили в новую среду обитания, чтобы вместе все разузнать. Гуляли вечером. Объяснил он мне, какие у него были две цели в жизни: найти девушку с грустными глазами, которая любит русский язык так же безнадежно и неумело, как он, и прочитать «Робинзона Крузо» на русском языке. У меня подобные цели тоже были, только немножко отличались в деталях.
Он жил на «Петровско-Разумовской» в квартире с тараканами, а я — на «Тимирязевской» напротив гостиницы «Молодежная».
Подгоняли друг друга, каждый хотел преуспеть, типа конкуренция — кто первым нормально заговорит. Что-то слышали в разговорах и стремились это сразу употреблять в речи, опережая друг друга, иногда еще не совсем разобравшись в том, правильно ли расслышали или поняли. К примеру. Московский вечер, зажигалку забыли дома. Увидели девушку в подворотне. Вот местный человек, будем практиковаться. Он добежал первым.
— Простите, пожалуйста, — говорит, задыхаясь. — Вас нету огонь?
И девушка, похоже, не совсем догадалась, что хотели. Подумала что-то другое, милая. Испугалась, бросила в нас свой пакет и убежала. И мы, мягкие люди, тоже испугались, поняли, что девушку нечаянно испугали. Переживали, кинулись за ней, чтобы извиниться, но она бежала быстро.
— Девушка! — кричали, — мы не хотели, извините, мы вас сейчас поймаем, и вы поймете, что мы хотели!
Короче, еще не могли объясняться адекватно. Было очень неловко внутри.
Месяц не гуляли в районе, работали в Подмосковье.
Там тоже были девушки. Одну местную девушку привлек Бен своим ростом (у нее самой были очень длинные ноги), и она ему написала записочку и попросила кассиршу в единственном магазине деревни передать ему. Только в тот день была моя очередь всякие нужные бутылки купить, и кассирша передала мне. Я понял по обращению к «очень высокому во всех смыслах, недурной внешности джентльмену», что имелся в виду Бен, и передал ему записочку с завистью. Назначалась тайная встреча после девяти возле разрушенного храма.
Конечно же, пошел он, и его не было два часа. Когда пришел, у него морда была красная.
— Она, — говорит, — не пришла. Я ее все это время ждал. Неловко было уйти, вдруг она придет — мне было бы совестно.
— Никогда, — говорит Бэн, — не уеду, я так счастлив здесь. Такая музыка. Такие люди. Такие пирожки, такая «Балтика», такое все!
Через два дня пришла еще записочка: «Извини, высокий, красивый иностранец. Я не могла прийти. Давай сегодня в то же время на том же месте». Конечно же, он пошел. И опять пришел с пустыми надеждами.
— Ну смеются, — говорит, — над дураком идиотским.
Может, так и было. Зачем, я не мог понять, ведь он действительно был такой рубаха-парень и очень добрый — зачем над таким издеваться?
Вернулись в Москву и снова начали гулять. На «Петровско-Разумовской» возле рынка был киоск, где покупали диски, пока он не сгорел. В нем работал мальчик старательный. Мы просили одно, и он нам давал другое. Попросили «Роллинг Стоунз», а он нам — квартирник Цоя. «Попробуй, — говорит, — ништяк. Нафиг, — говорит, — "Стоунз"». Другой раз попросили «Пистолс», а он дает Башлачева и «ништяк» говорит, «нафиг».
И жизнь текла.
— Никогда, — говорит Бен, — не уеду, я так счастлив здесь. Такая музыка. Такие люди. Такие пирожки, такая «Балтика», такое все!
И действительно. Так хорошо себя чувствовали, может, в первый раз в жизни.
Последний раз в жизни пошли на рынок пирожки покупать, и нам парень Янки диск продал. Такой ништяк, что Бен забыл собственное имя нафиг. Послушал диск Янки, заплакал и уронил на пол книгу про Робинзона. Когда узнал, что ее больше нет в этом мире, был безутешен. Совпало это с началом нового учебного года, и он уехал в Питер, а я — в Волгоград. Он был не в настроении, и мы не прощались.
Год не виделись. Я переехал в Москву, и он принял решение вернуться в страну предков, но сначала в Москву, со мной нормально досвиданькаться. Я встретил его на трех вокзалах. Изменился он маленько. У него были новые очки и на руке отсутствовали часы шикарные. Объяснялся по-русски уже ничего себе. Стал еще более мягоньким. Сказывалось это и в его речи. Видно, что кроме всего прочего открыл для себя мягкий знак. И хотел все смягчить.
Купили мы «бульки» в булочной, или, как он говорил, в «бульошной». И в киоске «бутыльки» «Бальтики». Гуляли, и он мне рассказал про то, как устроилась жизнь в Северной столице. В общем и целом неплохо. Жилье получил достаточно центральное, возле Сенного рынка. Там и потерял часы.
— Напали на меня ночью, — говорит, — когда у меня все расслабилось из-за прекрасного вечера и больших хлопьев снежных. Падали они, сукины дети, прямо как во сне. И разбили очки и руку. Надо было носить гипсовую повязку и купить новые очки. А так вполне прилично устроился.
— А что, — говорю, — ты уезжаешь? Ты же собирался навсегда остаться?
— Знаешь, — говорит, — я и до сих пор хочу, но не могу. Вполне ладно начал существовать в Питере, но что-то не так. Идя по улице, не чувствую себя вполне расслабленно. Ходить вечером боюсь самую малость. И это страшно. Раньше такого не было. Не знаю, с чего бы это так случилось.
День такой
Одна особа на работе со мной просто стоять рядом не может, не то чтобы разговаривать или там сидеть вместе во время обеденного перерыва. Было время — пожалуйста, пододвигалась ко мне поближе. А теперь — ничуть нету. Перестала она, кажется, уважать меня полностью. И знаете что — признаю всю вину за собой. Не скрою. Но обстоятельства были. Любой другой на моем месте посочувствовал бы мне.
Началось с утра.
Проснулся позже нужного времени и выпрыгнул из дома на бегу. Побежал и, может, не совсем адекватно застегивал пуговички или там ремень не полностью закрыл на замок. Да и вид немножко отчаянный был, человеческий облик отсутствовал. Виноват, не скрою. Но опаздывать очень не хотел. Знал, что шеф будет сегодня, и, в общем, просто не люблю являться не вовремя.
Слава богу, не забыл и документы, не привык еще носить с собой повсюду доказательство того, что я есть, а тут взял двумя пальчиками — теми, которые должны были заниматься пуговичками. И давай быстро к метро. Шеф будет на работе сегодня. Шеф будет. Пуговички подождут. Человеческий облик потом найдем.
Но чувствуют же акулы и песики кровь и отчаяние. Успешно пробежал я мимо бездомных бедных песиков, которые уже грызли кости, подаренные им добрыми женскими гражданками пожилого возраста, но угодил прямо в руки к людям, носящим достаточно красивые фуражки. Проверили документы, сделали замечание по поводу пуговичек, еще раз внимательно посмотрели в паспорт, улыбнулись и отпустили по-доброму — спасибо до сих пор им! Чудо какое!
Холодный пот. И милиционер не доволен, видимо, мной. И шеф не доволен будет. Кого еще можно разочаровать?
Прыгнул в вагон, хотя двери уже практически закрылись, — тоже чудо. Два чуда подряд — может, день какой-то особенный. Застегнулся и выдохнул до кольцевой. На кольцевой было сложно. То есть на человека уже был похож, но один эскалатор не работал, и люди решили толпиться бесцеремонно. Также упорно толкали вперед. Когда я уже поднялся до вершины эскалатора и оказался в свободно движущемся переходе, заметил, что пуговички умудрились распахнуться и ребята в синем опять приостановили мое стремление.
— Ну, дорогие, — говорю, — вы уже один раз отпустили меня сегодня.
Но они не сказали ничего, взяли паспорт и начали читать. Читали долго, растянули дело. То ли латинские буквы изучали, то ли еще чего. Но и они в конце концов отдали честь и отпустили на четыре стороны, благодарю сердечно.
Осталась одна станция. Выхожу из вагона. Остался один эскалатор. Поднимаюсь. Остался один милиционер… который забирает у меня документы и даже не смотрит на них, а просит идти за ним. Указывает на ментовку. Просит садиться. Просит подождать. Все просит и ничего не осматривает. Не интересуется. Холодный пот. И милиционер недоволен, видимо, мной. И шеф недоволен будет. Кого еще можно разочаровать?
Наконец интересуется и открывает паспорт. Недоумевает. Смотрит. Улыбается чуть заметно. Просит прощения и отпускает с миром.
Дошел до работы. Там удивились даже.
— А ты что здесь делаешь?
— Да я здесь работаю, — говорю.
— Работают обычно с утра, а не когда желание появляется.
Я начал объяснять, как останавливали. Ничего не сказали, говорю, долго проверяли, блин, очень долго, будто виза что ли паршивая. Не в первый раз, между прочим. Потом еще раз. И еще раз. Три раза в один проезд! Кого так останавливают часто? Как можно так жить и приходить на работу вовремя? Мне даже стало несмешно, говорю. Ни в один момент мне не было легко и радостно. Тормозят, а никакой радости нет!
Взяла администраторша паспорт, чтоб посмотреть на визу. Посмотрела внимательно. Позвала другого сотрудника. Потом еще. Все смотрели.
— Ну че, — говорю, волнуясь. — Нормально?
— Нет, — говорит. — Не нормально.
Холодно стало.
— У тебя что, сегодня день рождения?
Все эти проверки меня начисто сбили с панталыку.
Подумал секунду. Блин.
— Ну да, — говорю.
День рождения. Действительно. Как можно забыть про собственный день рождения?
— Зажал, — говорит.
Страшный приговор.
Люди на меня смотрят и головами качают. Кто-то подобрее. Кто-то подходит, по плечу шлепает, говорит:
— Проставиться надо, старина.
Кто-то желает все-таки всяких благ. А вот она, девка та, не улыбается.
— Да ты, — говорит с выражением презрения, — тьфу.
И правда, трудно с этим спорить. Надо было об этом подумать. На работе как будто каждый день пью шампанское и ем тортик «Киевский» или там «Наполеон». А к своему совсем не подготовился.
— А я-то просто подумал, — говорю, — что не хотят работать и поэтому каждый день пьют шампанское, я как-то недопонял сам, что надо, серьезно. А если бы...
Но было уже поздно. Она уже ушла. И больше со мной не разговаривала.

Часть 5. С кем поведешься
Это был лагерь для детей военнослужащих. Солдаты тоже присутствовали. Бывало, идет какой-то солдатик с автоматом, подбегают дети толпой и просят, чтобы дали пострелять. И дети стреляют в воздух. Нас тоже позвали и дали шанс. Все по-настоящему, стреляешь — и плечу больновато, такая отдача у ружья.
Местные реагировали на иностранцев по-разному. Дети, отдыхающие в лагере, радостно кричали, что все слова им понятны по-английски. Обычно, правда, использовали только одно общеизвестное — на букву «ф». Вроде рады были нас видеть и хотели нас приветствовать.
Взрослые, работающие на кухне, сначала невнятно реагировали, потом решительно возненавидели. Мы это сами обострили нечаянно. Ведь впервые знакомились с русской кухней вживую. Много чего там видели впервые. Вещи, которые впоследствии я дико полюбил и без которых жить уже не могу. Но тогда это все было впервые. И на глаз странно, и на вкус непонято, и в кишочках сидеть спокойно не хотело. Гречка, везде лук, и огурчики, и укроп будь здоров. Даже чай непонятно готовили. Я очень просил, чтоб мне принесли для чая молоко, но меня сначала не поняли и принесли какой-то молочный продукт по имени «кефирчик». Мой друг, англичанин, очень переживал без своего чая с молоком и решил, что раз молочный продукт, можно пробовать. Плеснули в чай. На вкус интересно, но не то. А когда наконец окружающие поняли, что мы хотели с молоком сделать, запретили: «Не-е-ет, что вы, совсем что ли? Это некрасиво».

Ты странно по-русски говоришь, с каким-то кавказким акцентом. Еще и материшься, как солдат
Огурчики и помидорчики в сметане с укропом, гречка или макарошки с котлетами, чай с лимончиком. Классно. Вижу эту еду во сне теперь, когда окружен гамбургерами. А тогда это было трудное испытание: что с этим делать? где булочки и кетчуп?! Был, конечно, черный хлеб на столе всегда, и мы с ним делали себе гамбургеры, но это не то.
Солдаты нас приняли радушно. Давали покурить. Очень любезно со мной обменивались сигаретами. За мои скучные «Мальборо» дали какие-то классно-вонючие без фильтра. И научили говорить по-русски. Благодаря им я впервые начал лепить какие-то фразы.
Каждый день мы приходили в столовую и присаживались. Вскоре приходили два солдатика, чья работа была нас обслуживать. С ними еда. Солдатики приносили еду, подавали и садились за стол. Смотрели на нас. Аппетиту это не помогало. Волновались мы: они так сидят здесь, потому что не доедаем?
Через пару дней немного расслабились. Научились есть котлеты без булок и под призором. Начали и с солдатиками разговаривать. Оказывается, они тоже хотели разговаривать. Научили нас говорить по-русски, как настоящие мужики. И попросили научить их говорить по-английски, как настоящие мужики. Короче, классно.
С ними мы дружили и, как в настоящей дружбе, начали просить об одолжениях. Попросили, чтоб еду нормальную приносили.

Любовь до слез
— Ви што, — говорят. — еда афигитильная. Солдати так не кушают нигде.
И мы, в свою очередь, пытались принести им подарочки: сигареты и так далее, — но они отказывались их принять. Душевные такие ребята. Мои первые русские друзья. Я так горд был, каждое утро просыпался с чувством своей собственной значимости — у меня настоящие русские друзья. Я уверен был, что теперь все у меня в жизни получится.
Когда воротился в Москву, на меня люди начали совсем странно смотреть. Спросил, как куда-то проехать, отвечают: «Сам найдешь дорогу». Я не мог понять. Спросил у знакомой канадки, она хорошо говорила по-русски, хорошо понимала аборигенов.
— Да, — говорит, — ты странно по-русски говоришь, с каким-то кавказским акцентом. Еще и материшься, как солдат.
— Чего!? — недоумевал я, — не понял, на фиг.
— Ты с кем общался все это время? — спрашивает.
— Со своими друзьями русскими из Дагестана, — ответил я.
— Понятно, понятно. Ну классно. Так держать.
Только потом я узнал, что лезгин — это не совсем русский, а Дагестан — это не совсем Россия и что говорю я с канадско-кавказским акцентом.
Во как — круто.
Долгое время я ходил на рынок и пытался сохранить свое достояние — с торговцами беседовал об огурчиках и помидорчиках, но потом их выгнали по приказу государственному, очищать начали столицу, и я потерял свою связь с Кавказом навсегда. И акцент свой классный потерял, и остался у меня лишь канадско-глупый акцент. Единственное, что я мог, так это «Боржоми» пить, но потом и «Боржоми» пить стало поздно — запретили и его. Тут и сказке конец.
Русское зарубежье
Когда я наконец уехал из России, я очень волновался, как это я буду без русских?! Но зря, оказывается, от русских так просто не убежишь.
Здесь у нас в Ванкувере они тоже есть. Не в таком количестве как, допустим, китайцы или филиппинцы, конечно, но есть. И соответственно, есть и русское радио, и русские газеты, и русские магазины — в этих магазинах можно даже «Боржоми» купить. И аджику. И ткемали. И много других любимых русских продуктов. Но главное, конечно, не в продуктах, а в отношениях. И они здесь тоже есть, будь здоров. И их пытаются избежать на каждом углу. То есть русские друг друга пытаются избежать.
Гуляем мы с женою вечерком: так красиво, горы, океан, все такое и почти что ни души. Улицы пустые, по крайней мере, канадцев нет, все канадцы дома. Ящик смотрят, как нормальные люди.
Какие-то китайцы есть, может, одинокий иранец с работы плетется, и вот впереди — какое-то семейство, очень похоже на наших, то есть ваших. Мы к ним приближаемся и невольно затихаем. Это русские.
Вот мы замолчали, и прошли мимо, и по новой заговорили. Не раз я замечал такую привычку. Но откуда она у меня, я же не русский?

Есть такое — русские люди странно реагируют, когда видят других русских
На другой стороне улицы две семьи китайские, подходят друг к другу, останавливаются, разговаривают. Обнимаются. Дружненько все. Потом расходятся. Корейцы подходят, смотрят друг на друга, слегка поклонившись. Иранцы друг на друга кричат. А русские — замолкают.
В следующий раз, когда мы с женою гуляли, мы опять встретили группу явно советских людей. Я решил провести маленький эксперимент. Начинал говорить громко, размахивал руками и пел что-то для них, что-то, от чего они не могли остаться равнодушными: «Оле, оле, оле, Россия вперед!»
Смотрели они на меня испуганно и быстро переходили на другую сторону.
— Да ничего это не значит, — говорит моя жена, — ты их просто напугал, я тоже хотела перейти на ту сторону.
И вправду, может, неудачно выполнил задание. Помню, в Москве первый раз, когда я эту песенку услышал, ехал в метро. Проезжаем станцию «Динамо». После матча какого-то. Двери открываются, и фанаты, крича, запихиваются в вагон. Было страшно. Одна дама с собачкой в руке начала отбиваться, собака лаяла и кусала, в основном меня, потому что я рядом стоял. Маленькая девочка заплакала. Люди возмущались, толкались, типа, получайте, фашисты, гранаты! И фанаты от этого, похоже, только получали кайф. Короче, бардак.
Есть такое — русские люди странно реагируют, когда видят других русских. В своем «Дневнике писателя» Достоевский написал вещь, которая мне показалась курьезной: «Особенно тяжело встречаться с незнакомыми русскими за границей, где-нибудь глаз на глаз, так что нельзя уже убежать… например, если вас запрут вместе в вагоне. А меж тем, казалось бы, "так приятно встретиться на чужбине с соотечественником"»...
Был я в магазинчике на днях, что-то покупал, и смотрю — мужик, точно русский. Вот, значит, подхожу.
— Вы говорите по-русски? — спрашиваю.
— Иногда, — говорит и смотрит так, типа «гуляй, Вася».
— Ну да, — говорю, — извините.
И отхожу. С русскими лучше, конечно, иногда поосторожнее за границей, они не всегда хотят, чтоб их опознали. Я знал, но подзабыл в тот момент.

Часть 6. Корейцы
Работаю сейчас с корейцами и невольно сравниваю их с русскими. Нельзя сказать, что они друг на друга очень похожи, но некоторые моменты показались мне все же почти связанными.
В первом случае один у другого хотел курево стрельнуть, но, когда увидел, что у того последняя сигарета, не стал. Вспомнил я тогда русскую поговорку: «Последнюю сигарету даже мент не берет». Показалось мне, будто аналогичный случай только что случился, и я поделился своими наблюдениями с корейцем, на что он ответил:
— Да, это действительно есть, только не совсем так у нас, а вот как: последнюю сигарету человек ни за что не отдаст. Поэтому я и не стал спрашивать, все равно не отдаст мне.
Вот. Второй случай произошел вечером. Шел я по коридору от своего кабинета и свистел от избытка хорошего настроения. И прибегает ко мне девушка, вся с ума сходящая:
— Что ты делаешь?! Прекрати сейчас же!
— Что прекратить? Чувствовать себя хорошо? — говорю.
— Нельзя свистеть в здании! — говорит.
Вот как!
— А что, деньги, что ли, — говорю, — уйдут? Впрочем, я не первый раз так, а ты раньше ничего не говорила.
— Раньше, — говорит, — ты свистел до заката, а сейчас уже темно на улице.
«Как интересно», — подумал я.
— А деньги, — говорю, — только после заката уходят в Корее?
— Да не деньги и не уходят, а змеи приходят. Перестань!
Третий случай связан с «Дневником писателя» Достоевского. Там прочитал: «...что всякий ребенок, достигая первых трех лет своей жизни, уже приобретает целую треть идей и познаний, с которыми ляжет стариком в могилу».
И в тот же самый день, когда я это прочитал, говорит мне девушка по какому-то поводу корейскую пословицу: «У трехлетнего ребенка есть уже все привычки, с которыми ляжет в могилу».
Вот!
Меня все эти незначительные чепухи поразили сильнейшим образом — какие совпадения! Какие очень похожие вещи! Как это может быть, что они такие похожие и в то же время не совсем? Очень, по-моему, интересненько.
Четвертый момент, может, случайный, но и он, по-моему, тоже интересненький. Один мой студент, мальчик, курицу не ест из-за России. Вместо того чтобы заниматься глаголами, он рассказал мне эту историю.
С отцом (отец у него какой-то крупный человек в компании «Самсунг») поехал на экскурсию в Сибирь, на рыбалку, потом в Татарстан — на страусиную ферму. Рыбалка ему не понравилась, потому что доставили их на место, а потом и забрали на старом кукурузнике и ему было страшно. Летчика, говорит, не понимал. Смеялся тот, когда взлетели, будто очень доволен, что получилось, и сам не поверил в свое счастье. Потом, когда приземлялись, просил, чтобы все молились за удачное приземление. Студент не видел в этом ничего смешного.
На ферме больше понравилось, пока не заставили их ездить верхом на страусах. Опять-таки боялся. Может, говорит, для русских это обыденное занятие, ездить на страусах, а у корейцев — нет. У корейцев минимальное общение с животными (даже с насекомыми) — ну когда-то в глубоком детстве видел муравья. Поэтому сначала отказался. Но от него не отставали, и в конце концов он согласился. Бегала эта курица, говорит, поначалу дружно. Но потом, говорит, не хотела останавливаться. Фермеры пытались курицу большую поймать, а не могли. Бежала, бежала, у него руки устали, он не мог больше держаться. Упал. Лежит на земле, больно, но вроде уцелел. Лежит, и подбегает к нему курица — не страусиная, а настоящая — и начинает ему клевать лицо. Хотел он сопротивляться, а сил нету, руки не может даже поднять. А курица в лицо все целится, клюет. Страх и ужас его объяли, но он бессилен был что-то делать. Лежит в грязи (тоже необычное для него дело) и переживает за свою жизнь. До сих пор не может терпеть даже запах курицы.
— И все потому, что тебя клюнула курица в лицо? — спрашиваю я.
— Да. Именно потому. И еще потому, что в тот вечер заставляли ее есть. Прибежали фермеры, свернули ей шею и пожарили на костре, типа барбекю из бывших врагов. Ужас! Раньше не представлял, откуда мясо, покупала мама в супермаркете, и было очень вкусно. А так — невкусно.
— Так ты стал совсем вегетарианцем?
— Нет, я не видел, как убивают других животных, поэтому их есть еще могу.
— А рыбу-то не убивали тогда?
— Рыба так рыба, она и для того создана, чтобы ее есть. А вот курица — другое дело.

Комментарии  

0 # alex_k 10.07.2017 21:32
Весело:
— Да, — говорит, — ты странно по-русски говоришь, с каким-то кавказским акцентом. Еще и материшься, как солдат.
— Чего!? — недоумевал я, — не понял, на фиг.
— Ты с кем общался все это время? — спрашивает.
— Со своими друзьями русскими из Дагестана, — ответил я.
— Понятно, понятно. Ну классно. Так держать.
Только потом я узнал, что лезгин — это не совсем русский, а Дагестан — это не совсем Россия
Ответить | Ответить с цитатой | Цитировать

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

При бронировании отеля по этой ссылке Вы получите бонус в размере 1000 руб. после завершения поездки
www.booking.com/s/21_8/a3b225e6